Куда причалит лодка
Куда в конце концов причалит лодка нашей школы — мы не знаем. Мы руководствуемся проблесками и впечатлениями, которые редко можно свести к какому-либо плану. Куда бы ни причалила эта лодка, если вы будете держать руку на пульсе собственной Работы и регулярно возвращаться к вопросу о цели — «Почему я здесь?» — вы в любом случае приобретёте нечто ценное.
Недавно в нашем русскоязычном сообществе был поднят вопрос: какова цель и предназначение нашей школы? Вместо того чтобы отвечать на него только там, я хочу открыть его для всех сообществ, потому что ответ прямо или косвенно касается каждого ученика.
Оглядываясь назад, мы видим периоды Возрождения, то есть возрождения определённых идей, которые процветали прежде, затем были утрачены и нуждались в новом рождении. В некоторых старых описаниях этого процесса, дошедших до нас, кажется, что те, кто осуществлял это Возрождение, с самого начала знали свой путь. Евангелия, например, представляют собой возрождение иудаизма. Иисус — тот, кто осуществляет это возрождение, — представлен как всезнающий с самого начала, а его миссия — как исполнение предопределённого плана. Мухаммед, другой деятель возрождения, произошедшего через несколько столетий после Иисуса, также, кажется, действует с подобной уверенностью.
Но деятели возрождения, жившие ближе к нашему времени, чьи жизни задокументированы, а не мифологизированы, рассказывают другую историю. Проследите путь Гурджиева с 1912 года в России до его смерти в 1949 году во Франции, и вы увидите человека, работавшего в атмосфере неведения: мировые войны, революции, внезапное закрытие границ. Он надеялся поселиться в Англии; ему отказали в праве на проживание, и вместо этого он обосновался во Франции. Он приобрёл замок, обанкротился, вновь обрёл его, предпринял новую попытку в Америке, и снова его планы были нарушены войной — пока сам возраст не закрыл окно возможностей для создания чего-либо материального, способного пережить его. Такие деятели возрождения находятся в таком же неведении, как и все остальные. Что отличает их, если что-то и отличает, — это не предвидение, а определённая пробуждённость по отношению к тому, что с ними происходит; способность воспринимать обстоятельства не просто с точки зрения выживания, а как материал для сознания.
Мы ничем не отличаемся. Куда в конце концов причалит лодка нашей школы — мы не знаем. Мы руководствуемся проблесками и впечатлениями, которые редко можно свести к какому-либо плану.
Успенский озаглавил свой рассказ об ученичестве у Гурджиева «Фрагменты неизвестного учения». Спустя семьдесят пять лет после публикации эта книга по-прежнему считается основополагающим изложением Четвёртого Пути. Название содержит два признания: учение неполно, а его происхождение неизвестно. Ни то ни другое не является критикой Гурджиева или Успенского. В их присутствии материал, вероятно, складывался в единое целое. Но на страницах книги этого не происходит. Книга переполнена идеями. С чего начать ученику? Что важнее всего, а что может спокойно подождать? Учение, предстающее перед нами в этой книге, не предлагает ни шкалы, ни относительности. Новичок тонет в идеях, не имея возможности определить их относительную значимость.
Это одна из областей, в которой задача нашей школы была ясна. Организуя учение в двенадцать трудов — структуру, которой нет ни в трудах Гурджиева, ни в трудах Успенского, — мы отвечаем на вопрос о «фрагментарности», намеренно оставленный Успенским открытым. А прослеживая каждую доктрину до древних традиций, из которых она, вероятно, происходит, мы отвечаем на другой открытый вопрос — вопрос о «неизвестном происхождении». Таким образом, первая цель нашей школы — завершить то, что Четвёртый Путь XX века оставил открытым.
Я считаю, что есть и вторая, более отдалённая цель. Я уже делился этим со многими из вас: я чувствую ещё одно предназначение, выходящее за рамки систематизации самого учения, а именно — создание основы для нового типа сообщества. Произойдёт ли это при нашей жизни, я не знаю. История показывает, что это случается редко. Учение — это семя, которому обычно требуются поколения, прежде чем оно прорастёт. Здесь я тоже оказываюсь в положении Гурджиева и Успенского: распределяю имеющиеся у нас ресурсы, открываю доступные нам возможности, не зная, приживутся ли они и где.
Наша земля в Беневенто, театральная труппа, начинающая свою деятельность в Сан-Паулу, театральные и сельскохозяйственные эксперименты во Франции и то, что ещё может начаться там, где я живу в Мексике, — всё это экспериментальные лаборатории этой возможности. Препятствия огромны, ресурсы скромны, и с нашей нынешней точки зрения вся эта перспектива может казаться лишь плодом воображения. Но обстоятельства меняются. То, что сейчас кажется далёким, может не оставаться таким всегда.
Что бы ни произошло с этими внешними перспективами, это второстепенно по сравнению с тем, почему каждый из вас здесь. Как студенты, вы здесь, чтобы познать себя. И это школа уже предлагает. Мы работаем достаточно долго, чтобы убедиться, что наше учение и наши методы действительно приводят к реальным изменениям в тех, кто ими пользуется. Более того, школа обеспечивает необходимое трение, возникающее в работе рядом с другими практикующими, а также столь важный опыт служения чему-то большему, чем мы сами. Куда бы ни причалила эта лодка, если вы будете держать руку на пульсе собственной Работы и регулярно возвращаться к вопросу о цели — «Почему я здесь?» — вы в любом случае приобретёте нечто ценное.
